|
Эту "кнопку" любознательный и вдумчивый Арсений подарил нашему Кузьмичу. Подарил он ее нашему Кузьмичу отчасти от природной южнорусской доброты, а отчасти и от стремления помочь почти немощному уже курсовому старичку поднять его ТИЦ. ТИЦ Кузьмича мы поднимали всей организацией терпеливо и настойчиво почти два календарных месяца. Но усилия наши были тщетны. ТИЦ, а с ним и частота цитирования никак не хотели подниматься. И тут приходит Арсений. Просто приходит и дарит чудо-кнопку: "Владей мол, Кузьмич".
Администрация Учебного центра "Новое образование - 2 " была не против арсеньевого великодушия. Дело в том, что Кузьмич так долго участвовал в учебном процессе, так весело и много позаканчивал всяких уровней, что невозможно было ему, этому очаровательному, хотя и изрядно уже потрепанному не весенними буднями, старикану, отказать. "Пусть кнопит", - подумали мы. И Кузьмич начал кнопить свои опыты.
Опыт 1. " Кузьмич во дворянстве".
Наконец-то наступила весна, и Кузьмич уехал на Южную границу. В эту зиму ей было особенно тягостно его присутствие. В пристальных взглядах, которые он иногда бросал на нее в пылу пира или на охоте, она читала догадку. Особенно в последнее время Кузьмич просто возмутительно часто обрывал разговор на полуслове. Ну, груба. Ну, любит веселье и развлечения. Так ведь, в конце концов, она женщина. И потом в глазах графа Д. она уже не раз читала неподдельное восхищение. А граф Д. - из тех существ мужского пола, которых принято называть "видавшие виды". Уж это-то она остро чувствовала каждой клеточкой своего тела. Ну естественно, она знала, что графу необходимо в первую очередь. Им всем нужно только одно. Если он, граф Д., последний отпрыск промотавшегося рода, думает, что она не понимает главной причины его, такого томного внимания, - он ошибается. Она все понимает, как вообще все могут понять только женщины. Идеи, теории, торжественные похороны собственной никчемной девственности - это их, мужское дело. Но что касается личной жизни, - извините - здесь любой жест и взгляд расскажет женщине в десять, в сто раз больше, чем любому умнику со шпагой у пояса. Графы, бароны - какая разница,- все они мужланы и скоты. С тех пор, как Кузьмич высмеял Д. за столом во время приема в честь приезда кардинала, граф только и думает, как бы задрать ей, жене обидчика юбку, и, таким образом, отомстить. Ну и плевать. Это их дела.
В этом году Кузьмич удачно завершил войну с бретонцами, наконец-то появились кое- какие денежки, а вместе с ними и возможность выкупить родовой замок в Бэре, завести приличный двор. Подруги, оставшиеся в этой нищей пропыленной всеми ветрами Веронике, задыхаются от зависти. Были времена, и она вынуждена была пялить с коровьей кротостью глаза на пышные процессии, ощупывать взглядом дорогой бархат чужих камзолов. Теперь она здесь, во дворце, и ей нет дела, кому и что показывают зеркала в полночь. Завтра будут привезены фламандские кружева и пятнадцать аршин отличного наро-фоминского сукна. Книги Кузьмича перенесут в угловую башню. Там сыро, и Кузьмичевский, конечно же, будет против. Но не долго. В конце концов, он пристально взглянет на нее и, отвернувшись, уйдет к себе наверх. Ну и плевать. Она наконец-то оденется не хуже этой выскочки из Черногории. А Кузьмич стал просто невыносим. Подумаешь, чистюля, видали мы таких. И видали, и едали. Самое скверное, что вся эта книжная чепуха едва не прилипла к ней. Смешно сказать, она уже не раз замечала, что думает о всякой ерунде. Добро - Зло. Зло - Добро. Только он один не понимает, что вся эта его свинячья разборчивость всем как кость в горле. Если бы лорд Бермингем ЛудЛудский потихоньку был бы отравлен в святую пятницу, все уже давным-давно было бы в порядке. И не хуже чем у других. Ну, уж во всяком случае, ей не пришлось бы так долго сносить насмешливые рулады этой выскочки из Черногории. Тоже мне. Корчит из себя воспитанницу Йоркширкского аббатства, а сама жадная и холодная как старый ксендз. И она тоже хороша. Едва не забила себе голову книжной ерундой. Что-что, а уж голову-то ей следует поберечь. Голова еще пригодится ей для роскошной прически, которую она закажет по возвращению из Ла-Вантеня, и бриллиантов, которые уже сейчас готов подарить граф Д. Кто против всей этой чести и благородства?! Да ради бога! Все порядочны и благородны. Но, в отличие от ее преподобного вояки, в те времена, когда полны амбары и крестьяне в полях у стен замка толсты как поросята. Он никогда не хотел слушать ее. Ну что - ж, тем хуже для него. Правда, за то, как он отстегал словами эту переспевшую кукушку из Эльбао, Кузьмича можно и приласкать. "Вы, графиня, - говорит, - видимо, обо всем, что касается поступков в отношении к ближнему, давно договорились сама с собой". Вот и прекрасно. Так ей и надо, жирной курице. Да, все действительно было бы хорошо, если бы не эти пристальные взгляды Кузьмича.
Опыт 2. "Сотник. Начало".
Хищно хрустнув деревом, длинная черная стрела вошла в почерневшую от сырости балку над головой Кузьмича. Сотник с сожалением посмотрел на хлебные крошки, оставшиеся в ладони, хотел смахнуть в рот, передумал, завернул в нечистую уже тряпицу. Упрятал в суму. Отсюда, из-за невысокого тына, хорошо видна была бескрайняя снежная равнина по ту сторону реки. Костры в поле клубились тяжелым смрадным дымом - степняки, готовясь к приступу, топили баранье сало. Занималось утро. Маленькая пограничная застава, затерявшаяся у кромки леса и безлесья, над скованной морозом Рось-рекой, настороженно молчала. Пощады не ждали. Да и не хотели пощады. Те, кто замер в это зимнее утро у стен палисада, были вои. Дети и внуки воев. Морозным облачком курился выдох в пожелтелых усах, сосульками подхватывал бороды. Не было нужды, заботиться о себе.
Десять ден тому назад, поздно вечером, князь вызвал сотника к себе. Воспаленные глаза начальника глядели, как всегда, угрюмо и сосредоточенно. Но как-будто уловил Кузьмич в тот последний разговор грустинку в глазах князя. А может, почудилось все. Наказ был коротким да коротким, было и прощание. Не первый год промышлял сотник степняка за Окой. Случалось и месяцами рыскать со своими охотниками в ковылях. Не добычи ради - из лето в лето все тревожней становилось на Южных засеках. Сухой и крепкий, с волосами в красную медь, кое-где битыми сединой, Кузьмич позабыл тот день, когда отец, кряжистый слобожанин, в первый раз посадил его на коня, намертво привязав мальчугана арканом к седлу. Много верост с того дня убежало под копыта кузьмичевых коней. А сегодня мнится - один день и было - то все. Нет отца боле. Пропела песню ему стрела в лихой облаве на половчан - с ней обнявшись, и отошел старый слобожанин. Вот и Гнедко не стало вчера, хоть и добрый был товарищ. Много раз выносил он хозяина, а вчера лег осторожно у самых ворот заставы. Медленно падал Гнедко, словно боялся расплескать тело сотника, что столько лет носил на себе. Заглянул Кузьмич в застекленевшие глаза, и показалось ему, что увидел он там не муку последнюю, не смертную муку увидел там, а обиду. Горько было коню, что так и не донес хозяина. В первый раз не донес. И обида эта невысказанная так и осталась в выпуклых лошадиных глазах, присыпанных утренним инеем. Степняки, висевшие на плечах до самых ворот, осеклись под стрелами. Отвернули, нахлестывая косматых маленьких лошадей. То не удача изменила сотнику. По-прежнему тверда его рука, и в радостном плеске железа он вдоволь покружил степных вчерашним вечером. Если бы не рана, срубил бы он и четвертого, скуластого и вертлявого, в длинной лохматой шапке. Достал бы и его Кузьмич, кабы Гнедко не захрипел надсадно. Нет больше Гнедко и пусто внутри у сотника. Будто и не он с десяток коней разменял в бесконечных стычках и наездах. Нет, удача не изменила Кузьмичу .Сам он знал это, и знали все, кто сейчас замер, сжимая оружие, у стен палисада. Кончилось для них время удач и неудач. То, что открывало в это утро солнце, продираясь сквозь спутанные космы дыма, разом просекало черту между тем, что было, и тем, что несла сейчас на притихшую убеленную вьюгами русскую землю в скрипе телег и многоголосом гомоне черная туча.
 В полдень, на второй час осадного боя, у разнесенных в щепы ворот, где в груде людских и конских тел яростно рубился Кузьмич, чья-то стрела, пущенная наугад, из-за горящего палисада, нашла горло сотника. Медленно, что-бы не тревожить своих, Кузьмич отступил за редкий ряд последних защитников заставы. Качнулось, обвалакивая голубизной, небо... Шел 1237 год от Рождества Христова.12.03.1985 г.
Опыт 3. " Кузьмич заблудился".
Этот, скорее фантастический, чем бывший по-настоящему случай с Кузьмичом мы решили описать от первого лица - так-то будет и посочнее и вообще лучше.
"Бодрствуйте над жизнью своей;
пускай не гаснут светильники ваши;
не ослабеют колени ваши, будьте
готовы, ибо вы не знаете, когда придет
господь..."
( Дидахе )
Однажды в моей жизни получилось так, что я заблудился - вокруг не было никаких знаков, которые подсказали бы мне, в какую сторону держать путь. Много раз бывал я среди тех холмов и думал, что хорошо знаю их склоны, но однажды все изменилось, и я заблудился.
Исчезло солнце, и серебристый трепещущий сумрак окутал дорогу. Деревья перестали жить - их листья, словно вырезанные из жести, замерли неподвижно. Камни как-будто стали главным на земле и как-будто медленно и неотвратимо они разбухали, подчиняясь внутренней, неживой, но растущей силе. Я осторожно ступал по негнущейся траве, пытаясь понять: где свет? Я шел, изредка останавливаясь, чтобы отдохнуть, пока не увидел далеко впереди костер. Обрадованный, я ускорил шаг - я был молод и нетерпелив, и мне хотелось поскорее расспросить того, кто сидел у огня - что происходит? Подойдя, я поздоровался, но странно одетый человек не услышал моих слов - так же неподвижна осталась его голова, опущенная на руки...
"Он спит", - подумал я, - "Не стоит его будить". Присев у костра, я осторожно вытянул усталые ноги. Незнакомец вскоре пошевелился и, тяжело вздохнув, поднял голову. Это было обычное, открытое, почти правильное лицо молодого мужчины, обрамленное золотистой бородкой.
"Лет тридцать", - подумал я.
"Тридцать три, - уточнил хозяин костра и опять опустил голову. Неслышно случилась ночь, принося с собой прохладу. Где - то далеко, на сукне стола тлели недописанные строчки слов, к которым я должен был вернуться. Старый дом встревожено хмурил брови в ожидании моих шагов.
"Останься, - попросил незнакомец, - "Останься" - его голос прозвучал почти жалобно. И я остался.
|
